Евангельская линия в романах «Мастер и Маргарита» М. Булгакова и «Плаха» Ч. Айтматова

В XX веке в России появились произведения, напрямую вводящие евангельские сюжеты в ткань повествования. Одно из таких произведений – «Мастер и Маргарита» М.А.Булгакова (евангельские мотивы в этом романе исследовались в нашем литературоведении и в советское время. Безусловно, в перечисленных работах содержится целый ряд ценных наблюдений, однако в силу цензурных запретов у авторов этих исследований не было возможности постичь сущность христианства и как следствие – сущность романа.). Не менее интересен тот факт, что к подобному же приёму прибегает Ч.Т.Айтматов – писатель, принадлежащий к внехристианской культуре, но обладающий двойственным – западным и восточным – художественным мышлением и пишущий на двух языках – русском и родном киргизском.

В отечественной и зарубежной науке оценка произведения Булгакова весьма неоднозначно – от констатации факта отпадения Булгакова от Христианства прямых обвинений в сатанизме до возвеличивания (хотя надо сказать, что религиозная составляющая романа весьма поверхностно трактуется даже в таких работах). В массовом сознании роман Булгакова предстаёт, кажется, не иначе, как в ореоле «дьяволиады». Такой «разброс» оценок, такое, мы сказали бы, непонимание можно объяснить тем, что «роман был написан для одной аудитории1, а прочтён совсем другой. … Когда произведение впервые было издано, его прочитала интеллигенция 60-х годов, которая увидела там, как писал Мераб Мамардашвили, “шокирующую свободу слова”, раскованность, проблематику диссидентства, противостояние власти. И в этом контексте “Мастер и Маргарита” вошёл в наши школы, в нашу жизнь, в нашу культуру.

В 90-е годы он был прочитан уже новым поколением и осмыслен уже скорее как водевиль со спецэффектами, с полётами на помеле, балом у сатаны. Так он был экранизирован и так вошёл в массовое сознание». Так что «ситуация с восприятием романа аналогична завозу в Россию картошки при Петре I: продукт замечательный, но из-за того, что никто не знал, что с ним делать и какая его часть съедобна, люди травились и умирали целыми деревнями». Отрадно отметить появление взвешенных работ, рассматривающих проблему соотношения булгаковского текста и Евангелия. На наш взгляд, Булгаков в этой своей книге предстал как христианский писатель, свидетельствующий о Боге.

В литературоведении уже делалась попытка сопоставить книги Булгакова и Айтматова. Исследовательница полагает, что Айтматов ведёт с Булгаковым диалог в духе традиции назира («ответа»), то есть традиции создания текста на сюжет классического произведения, как правило, поэтического, с обязательным использованием его тропов (размера, рифмы, системы тропов). «Евангельские главы2 булгаковского романа, как и само Евангелие, явились той “канвой”, на которой Айтматов вышил свои оригинальные “узоры”. Кое в чём киргизский писатель предельно близок Булгакову, но кое в чём чрезвычайно отличается от него». Не оспаривая этого положения, попытаемся ещё раз проанализировать, в чём именно сходство и отличие булгаковского и айтматовского романов, а также рассмотреть произведения с религиозной точки зрения.

При чтении «Плахи» бросается в глаза бoльшая точность в передаче известных евангельских деталей по сравнению с «Мастером и Маргаритой». Так, айтматовский Иисус въезжает в Иерусалим «на серой ослице» тогда как у булгаковского Иешуа нет никакой ослицы, и он входит в город пешком. Айтматовский Иисус имеет много учеников и последователей, Иешуа же предан один Левий Матвей. У Булгакова Иешуа – «человек лет двадцати семи», айтматовскому Иисусу ровно тридцать три года. Айтматовский Иисус – родом из Назарета, Иешуа – родом из города Гамалы.

Любопытная деталь: в Евангелии от Матфея есть упоминание о сне жены Пилата и о её попытке спасти Христа, что нашло своё отражение на страницах «Плахи». Отметим также, что у Айтматова Пилат произносит фразу, известную также из Евангелия от Матфея: «Я умываю руки». Крайне важно то, что айтматовский Иисус – Сын Божий («Мне не от чего отрекаться, правитель, те слова предопределены Отцом Моим, я обязан был донести их людям, исполняя волю Его»), булгаковский Иешуа – безродный бродячий философ («… Я не помню своих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец…»). Айтматов делает акцент не только на земной, но и на Божественной природе Иисуса. В этом отношении очень важна сцена признания маленького Иисуса Богом-Отцом. Иисус у Айтматова чётко формулирует смысл своей земной жизни и казни: «… во искупление греховности людей, во их прозрение и пробуждение в них божественных начал». В связи с этим следует отметить близость айтматовской системы персонажей евангельской истории: в их кругу Богоматерь, Бог-Отец, Иосиф.

Анализируя образ Иешуа в «пилатовских главах» «Мастера и Маргариты», этом «Евангелии от Воланда», следует отметить, что Булгаков под именем Иешуа вывел Иисуса, но так, как изображала его атеистическая пропаганда: Иисус не есть Христос, он не Сын Божий и не Бог, он не творил чудес, не воскрешал мёртвых и не спасал души людей. Учение его довольно абстрактно и к реальной жизни абсолютно неприложимо, да и в чём оно состояло – не слишком понятно, так как Евангелия исторически недостоверны.

Не всё однозначно и в «Плахе». Как и Булгаков, Айтматов вводит в свой роман евангельскую линию не от своего имени, а от имени героя. Видения встречи Иисуса и Пилата возникли в сознании бывшего семинариста Авдия Каллистратова. Поэтому упрёки, предъявляемые иногда автору, в неточной передаче евангельских событий, надо переадресовать именно персонажу, ведь восприятие и передача Евангелия – средство раскрытия характера Авдия (так, слова «…правитель добрый, отпусти меня», произнесённые айтматовским Иисусом, невозможно представить себе в устах Христа, зато они уместны в устах булгаковского Иешуа: «А ты бы меня отпустил, игемон…»). Несмотря на всю близость авдиевых видений к евангельскому тексту это сознание законченного атеиста. В разговоре с Координатором Авдий утверждает: «Простите, владыка, но лучше называть вещи своими именами. Вне нашего сознания Бога нет». А на прямой вопрос Петрухи о существовании Бога бывший семинарист отвечает и вовсе в духе горьковского Луки : «На это трудно ответить, Пётр. Для кого он есть, а для кого его нет. Всё зависит от самого человека. Сколько будут люди жить на свете, столько они будут думать, есть Бог или нет. … Он в наших мыслях и в наших словах…». В упомянутом уже разговоре с Координатором Авдий принижает Бога до уровня человека, определяя Его как высшую суть человеческого бытия. То есть мировоззрение Авдия антропоцентрично – как справедливо заметил Координатор, «ты мнишь, несчастный, что Бог лишь плод твоего воображения, а потому сам человек почти Бог над Богом».

Что логично для антропоцентричного внерелигиозного сознания, горе- семинарист не понимает смысл происходящего на Голгофе – он собрался спасать Учителя («А потом его осенило, что ещё не поздно спасти Учителя, и он стал стучаться в окна, во все окна, что попадались по пути: “Вставайте, люди, беда грядёт! Пока ещё есть время, спасём Учителя! Я уведу его в Россию, есть островок заветный на реке нашей, на Оке…”»), так как Распятие представляется ему катастрофой («О, какое крушение мироздания видел он в том, что Христа распяли в тот жаркий день, на той горе на Лысой»). Авдий одержим идеей создания «новой религии» взамен прежних, «устаревших» во главе с «Богом-современником», более отвечающим современному развитию человечества. Однако он в своих рассуждениях сам загоняет себя в тупик – ведь если Бог есть только субъективное представление о Нём, тогда, упрощённо говоря, «сколько голов, столько и богов», каждый может придумать себе своего собственного бога и свои собственные пути постижения его, даже с «чёрного хода», как Гришан, одно из бесовских воплощений, доказывающий, подобно Воланду, немыслимость Бога без зла («…если в романе Мастера излагается философия Толстого, то от себя Воланд излагает философию Блаватской – Рерихов»), и никто не сможет оспорить того, что эти представления в чём-то неверны. К сожалению, надо признать, что из семинарии Авдия выгнали за дело, так как он видит лишь внешнюю канву земной истории Христа.

Осталось разобраться, как же относятся авторы произведений к текстам, созданным их персонажами. «Мастер и Маргарита» написан с точки зрения православного человека, который несмотря на свои ошибки и заблуждения шёл к Богу и который не мог принять атеистическое богоборчество и «трактовку» Христа. Роман вполне можно трактовать как попытку «методом от противного» доказать существование Бога. Айтматов же – человек по отношению к Православию посторонний. К сожалению, сторонняя точка зрения не гарантировала в данном случае объективности анализа, кажется, он не смог до конца постичь смысл православного вероучения, ведь Православие для него – «тысячелетние неизменные пасхальные концепции, ревностно оберегающие чистоту вероучения от каких бы то ни было, пусть даже благонамеренных новомыслей». Церковь Айтматов воспринимает как «сложившуюся веками силу, которая в каждом человеческом деле, охраняя каноны веры, прежде всего соблюдает собственные интересы». Когда Дунаев пишет о «Плахе», что «перед нами типичный для бездуховного времени интеллигентский отстранённый взгляд на Церковь», к сожалению, он, кажется, весьма недалёк от истины. Отец Координатор по сути ничего не может ответить на бредни Авдия, хотя православная церковь накопила достаточный опыт дискуссии с подобными заблуждениями – ответы на такие вопросы давали Спаситель, Апостолы, Святые Отцы. Координатор должен всё это знать, как знают священнослужители в реальной жизни. Но тем не менее, кажется, он этого не знает, видимо, потому, что не знает этого сам автор. В результате можно сделать вывод, будто Православие в целом не может ничего противопоставить Авдию – и отсюда можно сделать вывод о том, что выведенный в романе бессильный недалёкий христианин – олицетворение несостоятельности христианства. Тем не менее хотелось бы особо подчеркнуть, что взгляд Айтматова на Православие весьма благожелательный.

«В целом Булгаков всячески подчёркивает отличие романа мастера от Евангелия, спорит с каноническим произведением. Айтматов, напротив, дорожит малейшим сходством своего с повествованием евангелистов, в чём и проявляется наличие в его писательском менталитете восточного пиетета по отношению к канону». Вывод исследовательницы относительно Булгакова представляется нам неверным, вывод относительно Айтматова нуждается в оговорке: киргизский писатель действительно довольно близок Евангелию, однако некоторые положения православного вероучения он постиг в недостаточной полной мере.

Примечания

1 Важно отметить, что духовные родственники Булгакова – белая церковная интеллигенция – смогла прочитать его роман как произведение христианское. Об этом говорит то, что в ведущем культурно-богословском издании русского зарубежья – парижском журнале «Вестник Русского студенческого христианского движения» – за 25 лет после публикации булгаковского романа появилось пять статей о «Мастере и Маргарите». Все они были положительные. Кроме того, исключительно положительное предисловие к парижскому изданию романа в 1967 году написал архиепископ Сан-Францисский Иоанн (Шаховской). Стоит также заметить, что положительной была реакция на роман и православных Анны Ахматовой и Михаила Бахтина.

2 В нашем литературоведении главы об Иешуа обычно называют «евангельскими». Это абсолютно неверно. Во-первых, потому, что это, скорее, антиевангелие, «Евангелие от сатаны» («Только знаете ли, в евангелиях совершенно иначе изложена вся эта легенда, – всё не сводя глаз и всё прищуриваясь, говорил Берлиоз. Инженер улыбнулся. – Обижать изволите, – отозвался он. – Смешно даже говорить о евангелиях, если я вам рассказал. Мне видней. – Так вы бы сами и написали евангелие, – посоветовал неприязненно Иванушка. Неизвестный рассмеялся весело и ответил: – Блестящая мысль! Она мне не приходила в голову. Евангелие от меня, хи-хи…». Во-вторых, сам Мастер неоднократно говорит о том, что его роман – о Пилате. Иванушку также интересует не Иешуа, а Понтий Пилат.

3 Говоря о булгаковском романе, можно более подробно рассмотреть то, как в произведении нашла отражение полемика его автора с толстовским и атеистическим пониманием Христа и христианства в целом, однако в рамках данной статьи мы позволим себе лишь кратко наметить эту тему, так как рассмотрение данного аспекта уведёт нас далеко в сторону от выбранного нами сопоставительного анализа произведений – у Айтматова нет подобных историко-культурных пластов, евангельская тема возникает у киргизского писателя только в связи с проблемами нравственности.

4 Однако на взаимоотношения Булгакова с Христианством высказываются и иные суждения. М.Першин полагает, что к концу жизни Булгаков от Бога всё же отдалялся, не отрицая при этом христианской направленности романа. Об отпадении Булгакова от Бога говорит и иеромонах Иов (Гумеров).

Ещё одну точку зрения высказывает А.Н.Варламов: по мнению исследователя «Мастери и Маргарита» – книга, безусловно, не сатанистская, но и не христианская, это роман растерявшегося человека, охваченного чувством богооставленности. Отметим, что протоирей Лев Лебедев, обвиняя Булгакова в апологии сатаны, тем не менее оговаривается: «… даже по Булгакову свет сильней тьмы!».

Источник:  журнал «Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук»

Ссылка на основную публикацию
Adblock detector