Художественный концепт «Pr» в романе В. Пелевина «Generation «П»

Быстрыми темпами изменяется мир. Появляются новые реалии и, как следствие, новые понятия. Все чаще и чаще мы слышим со всех сторон популярные, ходовые термины, одним из которых является «концепт». Определим это понятие.

Концепт – это универсальная и базовая для данного языка семантическая категория, отраженная в человеческом сознании и обозначенная словом или словами этого языка. Культурный концепт формируется в процессе развития национального сознания и национального языка, и этот процесс формирования чрезвычайно важен, с одной стороны, для понимания сущности содержания концепта, а с другой – для описания особенностей языка в целом. К культурным концептам русской языковой картины мира, которые находятся в стадии формирования, относится концепт «PR».

Cловосочетание «паблик рилейшнз» в настоящее время известно большинству носителей языка, хотя является относительно новой единицей лексической системы.

На сегодняшний день существует более пятисот определений PR, отражающих наличие самых разных концепций и точек зрения на предмет. Обобщенное: «Паблик рилейшнз — это управленческая работа, направленная на установление взаимовыгодных, гармоничных отношений между организацией и общественностью, от которой зависит успех функционирования предприятия».

Лаконичное: «PR — это формирование общественного мнения о товаре, услугах, компании, событии».

Связи с общественностью — это феномен ХХ в., корни которого, однако, уходят глубоко в предание. Ещё во времена расцвета таких цивилизаций, как Вавилон, Древняя Греция и Древний Рим, застройщиков убеждали в том, что им следует признать господство своих правительств и своей религии. Подобная практика существует до сих пор: межличностная коммуникация, мимика краснобайства, строй специальных праздников, паблисити и т. д. Конечно же, никогда эту работу не осуществляла фирма «коммуникаций с общественностью», но сегодня перед работниками публичной сферы, которые занимаются сходной деятельностью, стоят те же задачи. Дополнительный смысл понятие PR обретает благодаря эпитетам. Чёрный PR — использование «чёрных технологий» (иллюзии, фальсификации) для очернения, уничтожения конкурирующей партии, группы и т. д., распространение от её имени оскорбительных или экономически опасных заявлений и др.

Жёлтый PR — использование, с целью привлечения внимания, оскорбительных для большинства населения данного государства приемов (табуированных слов в названии торговых марок, сексуального содержания – в снимках).

Серый PR — раскрутка (положительная или отрицательная). Отличие от «чёрного PR» заключается в том, что он не предполагает прямой лжи. Белый PR — словосочетание возникло для демонстрации определения, контрастного к чёрному PR.

SelfPR — «раскручивание» себя самого, нередко анонимное. Коричневый PR — нечто родственное неофашистской и фашистской пропаганде.

Зелёный PR — социально ответственный PR. Формирование названного концепта, по-видимому, в связи с его идеологической и мировоззренческой значимостью на данном этапе развития языка и общества, начинается вскоре после заимствования соответствующей лексемы. Чрезвычайно интересно то, что формирование нового культурного концепта «PR» в русской языковой картине мира инициировало возникновение художественного концепта в художественной картине мира писателя Виктора Пелевина, что представлено в его романе «Generation «П».

В период глобального социально-исторического перелома конца ХХ в. в обществе заявляет о себе новый тип общекультурного сознания, который знаменует переход «из тоталитарной эпохи – в виртуальную» (М. Эпштейн) и определяется «как постмодернистское мироощущение». Виктор Олегович Пелевин – наиболее яркая фигура современного русского постмодернизма, вызывающая диаметрально противоположные оценки в критике и литературоведении. Большинство исследователей определяет его творчество как «пограничное», связывающее литературу «больших идей» и массовую беллетристику.

В целом лишь в самое последнее время начала формироваться тенденция основательного осмысления вклада Виктора Пелевина в современный литературный процесс. Работы, касающиеся его творчества, по- прежнему сводятся в основном к критическим публикациям в периодике, но появляются – пусть недостаточно полные – обзоры в исследованиях, посвященных современной русской литературе.

Обзор критических откликов и рецензий, а также диссертаций, которыми располагает литературоведение сегодня, позволяет установить достаточно малую степень разработанности интересующего нас концепта «PR» в романе Виктора Пелевина «Generation ‘П’».

Актуальность работы продиктована сложившейся в науке ситуацией. До сих пор данная тема не становились объектом специального исследования, а рассматривались только в свете других проблем. Выявление своеобразия поэтики постмодернистских произведений является значимым и приоритетным направлением сегодняшней науки. Целью исследования становится изучение концепта «PR» в романе Виктора Пелевина в связи с образной, сюжетно-композиционной структурой произведения, особенностью творческой индивидуальности В. Пелевина, что позволяет глубже понять прозу одного из ярких представителей современной литературы, дает возможность увидеть одну из закономерностей литературного процесса в России конца XX – начала XXI вв.

Исследование дает представление о художественной специфике произведений Виктора Пелевина, отражающей сложнейшие процессы внутренней динамики социальной направленности личности в современном мире.

Романы Виктора Пелевина анализируются как феномены современного сознания, воплощающего с помощью неомифологизации, неопределенности, фрагментарности, деканонизации, карнавальной театральности, иронии и самоиронии, интертекстуальности кризисное состояние современного мира. Гипотеза, выдвигаемая в настоящем исследовании, следующая: идейно-тематический замысел романов Виктора Пелевина выражается через архитектонику, подобную компьютерным играм (символ автоматизма современного мышления), с помощью перенасыщения текста англицизмами (знак компьютеризации сознания и космополитизма), через абсурдизацию повествования. Слово повествователя построено по типу слова сценариста. В романе «Generation ‘П’» авторское сознание выражается через философские, авантюрные, фольклорные, религиозные интертексты, свободно варьируемые

Виктором Пелевиным в иронически-игровом модусе.

Постмодернистский роман – это особенная жанровая категория, в которой антинаправленность по отношению к предшествующему культурному опыту рассматривается большинством теоретиков постмодернизма в качестве основной базовой составляющей эстетической парадигмы постмодернистского романа. Роман «Generation ‘П’» несколько расходится с основными установками постмодернизма, предполагающими бесконечность и текучесть смыслов, установление однозначности всех явлений, приводящих персонажи к безысходности. Автор романа «Generation ‘П’» включает в эти художественные тексты только атрибуты постмодернистской философии в неизменном виде. Рассматривая «Generation ‘П’», можно обнаружить особую систему персонажей, в которой выделяются группы «преданных рабов революции», «слуг информации» и «хозяев жизни». В романе «Generation ‘П’» в образах «слуг информации» типизируются пороки современного общества, в котором девальвированы культура, мораль, наука, милосердие, зато процветают и приветствуются «скверноприбытничество», жестокость, насилие и эгоизм, распространено взяточничество, но нет места чувству патриотизма и любви к Родине.

Герои романа «Generation ‘П’», живущие в освобожденном от тоталитаризма, якобы «открытом» обществе, оказываются не свободны, так как вынуждены подчиняться диктату волчьих денежных «бизнес»-законов. «Свобода слова», «свобода печати», «свобода совести», «свобода рынка», «свобода любви», «свобода самовыражения» – эти концепты приобретают, по мнению Виктора Пелевина, качество относительности, становятся симулякрами, фантомами современного общества, которое представляет собой царство тотальной человеческой низости.

Виктор Пелевин показывает те чудовищные формы, которые обрела «симулякровая» свобода, обернувшаяся еще большим рабством и распадом духовности. Вместо единой абсолютной Истины люди обрели множественность относительных, частных «истин». Нормой стала внедренная в сознание идея о правах человека, понимаемая как возможность жить без «репрессирующей» нормы, то есть по законам дикой природы, подчиняясь воле инстинктов. А следование инстинктам, как известно, превращает людей в животных. В романе «Generation ‘П’» ключевым персонажем, демонстрирующим этот процесс «биологизации человека» является Вавилен Татарский.

Анализируя взаимоотношения личности и общества в различные эпохи существования, Виктор Пелевин ярко демонстрирует смену жизненных целей, резкое изменение аксиологических концептов (от жертвенного подчинения идеологическим установкам страны «победившего социализма» до тотальной вседозволенности и поклонения культу «западно- демократического» идеала, воплощенному в преуспевающем бизнесмене). Показывая распад и гибель духовного в человеке, автор «Generation ‘П’» вскрывает и резко обнажает иллюзию стабильности и процветания человека в мире рекламных симулякров, показывает страшную человеческую растерянность, одиночество, опустошенность и бессмысленность существования.

Варьирование интертекстов классических произведений в романах Виктора Пелевина отражает духовно-нравственные изменения в обществе, свидетельствует о значительных сдвигах массового сознания. Наблюдения над обыгрыванием Виктором Пелевиным выдержек и цитат из других произведений в романе«Generation ‘П’», над высмеиванием клишированных фраз позволяют сделать вывод, что применение различных форм интертекстуальности мастерски используется автором для речевых характеристик различных персонажей и для выражения собственной позиции по поводу художественно воссоздаваемых реалий окружающего мира. Пелевин виртуозно владеет различными функциональными стилями русского и английского языков и использует их смешение, неожиданное комбинирование и обнажение скрытых смыслов для более глубокого и емкого осознания последствий распада глобальной «отвлеченно умственной» социальной системы. Писатель воспроизводит в комических формах абсурд бытия на постсоветском пространстве, бывшем когда-то великой державой. Особенно актуален для постмодернистской поэтики прием комической абсурдизации действительности.

В романе Виктора Пелевина «Generation ‘П’» сатирические приемы направлены и на разоблачение «виртуальной реальности» как средства манипулирования массовым сознанием. «Generation ‘П’» – это поколение людей, выбравших «Пепси», жизненные ориентиры и идеалы которых сформировала телереклама, получаемая по телевидению тенденциозная информация. Писатель совмещает документальные приметы постсоветской эпохи с абсурдной метафоризацией, доводит до крайних пределов комическое изображение, применяет гротескные образы и ситуации, чтобы продемонстрировать их фальшь.

Виктор Пелевин, создавая в своем романе фантасмагорический мир, опирается на понимание метаморфозы и как традиционного художественного приема, и как социального явления. Отсюда и амбивалентность механизма превращения. Мы наблюдаем почти традиционные сказочные метаморфозы: из скудной жизни советского человека, устремленного к жертвенному подвигу во имя прекрасного будущего, внезапно образовался быт «широкого потребления», разрекламированный и растиражированный, но существующий большей своей частью только в виртуальной реальности. В романе описано огромное количество различных рекламируемых воображаемых и существующих в реальности только для «новых русских» продуктов. Автор иронизирует по этому поводу: «Все упоминаемые в тексте торговые марки являются собственностью их уважаемых владельцев, и все права сохранены». Он также смеется и над собой: «Мнения автора могут не совпадать с его точкой зрения».

Фамилии и имена, составленные из инициалов вождей пролетариата (Ленин) в сочетании с инициалами знаковых фигур «перестроечного» периода, писателей андеграунда (например, Василий Аксенов), выполняют травестирующую роль, демонстрируя абсурдное совмещение в постсоветский период старых (тоталитаристско-социалисти-ческих) и новых (либерально-демократических по западно-американскому образцу) ценностей (Вавилен). Используя реминисцентные имена, фамилии, пародирующие известных литературных персонажей, намеренно искажающие их семантику, писатель-постмодернист достигает эффекта игровой относительности, зыбкости истины, эстетической перекодировки семантики предшествующей культуры.

Здесь можно говорить о своеобразной эклектике стилей: рекламного, разговорного, научного, сленгового, телевизионно-газетного. Стиль романа несет яркий отпечаток постмодернистского времени, о котором Пелевин пишет так: «И тут случилось непредвиденное. С вечностью, которой Татарский решил посвятить свои труды и дни, тоже стало что-то происходить. <…> Не то чтобы они изменили свои прежние взгляды, нет. Само пространство, куда были направлены эти прежние взгляды (взгляд ведь всегда куда-то направлен), стало сворачиваться и исчезать, пока от него не осталось только микроскопическое пятнышко на ветровом стекле ума». Само время отражается и выражается в языке, где смешано английское и русское, высокое и вульгарное, научное и сленговое, сложное и примитивное, вечное и одномоментное.

В своей словесной игре Виктор Пелевин не меняет значения слова, он лишь «уточняет» его, конструирует удвоение смысла посредством удвоения звучания. Используя фразеологические обороты, писатель закладывает возможность игры переносными значениями, которая и реализуется в тексте романа. Например: «Христос Спаситель. Солидный Господь для солидных господ». Как правило, писатель с помощью контекста создает условия для использования словосочетания или слова как в прямом, так и в метафорическом значении. Азеева И.В. первая обратила внимание на то, что обыгрывание устойчивых речевых оборотов, чаще всего каламбурное, – одна из важных особенностей авторского стиля Пелевина, которая обусловлена и спецификой эстетики постмодернизма, и игровой природой PR.

Все и всюду говорят о том, что надо что-то предпринимать, чтобы не потерять будущие поколения в этой все укрепляющейся системе ложных символов. Но чтобы противостоять чему-то — надо это что-то знать. Роман В. Пелевина «Generation «П»», главным пафосом которого является отрицание идеологии потребления, представляет в этом смысле большой интерес. Это история карьерного роста «невостребованного эпохой» выпускника Литературного института по имени Вавилен Татарский, становящегося тружеником рекламы— сначала копирайтером, затем криэйтором. Затем творцом телевизионной реальности, замещающей реальность окружающую, и, наконец,— остается один шаг — живым богом, земным мужем богини Иштар. Одна из важных прикладных тем романа— гуманистически- образовательная. Хотя большинство людей и так догадывается, что реклама и политика (граница между которыми очень расплывчата) по сути вещи недобросовестные и что «жевать «Тампакс» без сахара — это вовсе не высшее счастье в жизни» Пелевин четко и профессионально, на уровне терминологических и технических подробностей, лишь слегка утрируя, показывает, каким именно образом изготавливается рекламно-политическое вранье. Этот роман затрагивает один из нервных центров современной жизни.

Если остановиться поподробнее на романе В. Пелевина «Generation «П», то мы сможем найти в нем довольно оригинальное отражения концепта «PR». Отражение символического существования в романе: все упирается в деньги, потому что деньги давным-давно уперлись сами в себя. После крушения тоталитаризма средства имитации перестают быть послушными орудиями диктатуры, но не исчезают, приобретают автономное существование. Главный герой романа, клипмейкер Татарский не может не предположить, что управляющие государством «средства электронной коммуникации» все же являются орудием некой тайной диктатуры, но, в конце концов, убеждается, что нет диктатуры более могущественной, чем диктатура самой виртуальности. Выраженная во вставном трактате философская идея романа заключается в том, что поскольку телевидение делают люди, а сознание людей формируется телевидением, то таким образом суть современной социальности заключается в самодостаточном, закольцованном существовании телевизионного изображения.

В современном мире нет человека, человек редуцируется к телевизионному изображению, которого – по сути, в конечном итоге – тоже нет, поскольку оно лишь изображает, копирует реальность, а реальности нет. Пройдя путь снизу доверху в структуре СМИ, герой осваивает цели и принципы работы этой структуры, цели и принципы создания ложных имен-символов. В основе принципа создания ложных символов лежит принцип столпотворения, то есть смешения всего: языков (прежде всего русского и английского), культур, религий, исторических фактов, персоналий и т.д. (здесь все без разбора: восточные символы, Латинская Америка с Че Геварой, русские березки и косоворотки, ковбои в джинсах, средневековая романтика, христианская символика и т.п.). Гигант рекламной мысли тот, кто может срифмовать штаны хоть с Шекспиром, хоть с русской историей. С эрой телевидения наступает эра смешения времен и пространств, в которой есть единственная мера — деньги, а все остальное — товар. Товаром становятся даже пространство и время (они сдаются и продаются). Символы, будучи вырванными из своей культурно-исторической парадигмы, лишаются своего истинного содержания, в результате чего открывается возможность толковать их на основе каких угодно ассоциаций. Так, Вещий Олег, символизируя национальный характер, осмысливается как символ вещизма, и возникает слоган «Как ныне сбирается Вещий Олег в Царьград за вещами. На том стояла и стоит русская земля». Демократия (внутри корпоративной страны телевизионщиков) трактуется как «демоверсия для ботвы». Ложные символы рождают и ложные стили. Возникают два основных стиля – «западнический» и «ложнославянский». Суть «западнического» стиля в пропаганде через пепси-колу победы нового над старым, победы всего «крутого» и способного двигаться напролом. Суть «ложнославянского» стиля — игра на чувстве обывательского патриотизма и приверженности «нашим» традициям. Набор образов здесь примитивен: березки, церкви, колокола, красные рубахи навыпуск, бороды, сарафаны, подсолнухи, лузга. В целом же все разнородное и разнообразное множество рекламных образов создает один единственный образ счастливого человека (причем счастливого примитивно — как правило, это «телесный комфорт», «шкурная безопасность»). Реклама показывает людям других людей, которые сумели обмануться и найти счастье в обладании материальными объектами. Она стремится убедить, что потребление рекламируемого продукта ведет к высокому и благоприятному перерождению, причем не после смерти, а сразу же после акта потребления.

Виктор Пелевин создал первый полноценный миф о роли рекламы в современной российской действительности. Сегодняшний фольклор выражает следующую главную мысль: реклама представляет собой искусную и беспринципную манипуляцию массовым сознанием. Разумеется, профессионал в приватной беседе усмехнется: реклама — это в первую очередь 12-часовой рабочий день, бессмысленная нервотрепка и бесконечная мелочная бухгалтерия, как в сигаретно-пивном ларьке (из которого и перешел в рекламный бизнес главный герой Вавилен Татарский); но подобное определение на миф, разумеется, не тянет. А вот зомбирующий «25-й кадр», использование гипнотизеров или, скажем, разработка рекламных кампаний неким «сионо-масонским лобби» — материал вполне подходящий. Этим Пелевин и пользуется. Собственно, описанное в книге с действительной рекламной реальностью соприкасается главным образом психологически. Именно точность психологических мотиваций людей, заказывающих и делающих рекламу, является основным «реалистическим» достоинством романа. Так, первые встречающиеся в романе заказчики рекламы — одержимые манией величия финансовые махинаторы, большей части которых уготовлена печальная роль жертв бандитской мести, — психологически очень правдоподобный тип. Маловразумительное выражение собственных мыслей, болезненная реакция на намеки относительно возможного краха, хроническое пьянство, дорогая пыжиковая шапка под «стеклянным колпаком» (мелкая, но подкупающая подробность) и, наконец, тщательно скрываемая, но от этого не менее патологическая одержимость суевериями, сила которой такова, что заставляет даже откупаться от «злого духа» значительными суммами, которые выплачиваются сценаристу за совершенно ненужную, но попавшую в больную точку идею — вот вам портрет важнейшей прослойки заказчиков образца 1994 года. Портрет настолько точный, что читатель, убедившись в компетентности автора, принимает за чистую монету и все остальное: и заказчики в те времена случались самые живописные, и заказы зачастую срывались по весьма траурным поводам.

Владимир Евстафьев, президент рекламной группы «Максима», президент РАРА замечает: «Новая книга Пелевина обречена на успех: хищное дыхание бестселлера, т. е. брэнда, отнимающего время и деньги target group у конкурентов, так и сквозит между строк». Потенциальная возможность разъема на цитаты, которые могут быть использованы в качестве слоганов в саморазвивающейся «рекламной кампании» книги (как это происходит, скажем, с «Мастером и Маргаритой» или «Двенадцатью стульями»), роману обеспечена. Слоганы, обильно представленные в романе, неожиданно нашли свое реальное воплощение в жизни. Так, например, одна из новгородских пивоваренных компаний позаимствовала из текста Пелевина слоган про квас «Никола». («Квас — не кола, пей «Николу»»). Спустя всего два месяца после вывода бренда «Никола» на рынок и старта рекламной кампании узнаваемость марки, по данным исследовательской компании «О+К» (Санкт-Петербург), в северной столице составляла уже 66%, при этом 21% респондентов, перечисляя известные им квасные бренды, упоминали эту марку первой. Успехи своего квасного бренда производители объясняют грамотно спланированной рекламной кампанией, достаточным бюджетом на продвижение и оригинальным, «цепляющим» креативом.

Если ряд опорных (большей частью психологических) точек рекламной деятельности указан в «Generation «П» очень правдоподобно, то в целом судить по книге о рекламной действительности, конечно, нельзя — это все равно что изучать историю нэпа по «Двенадцати стульям». Да и нужно ли это? Для этого существуют учебники и пресса, а скоро наверняка появятся и воспоминания… Выход в свет «Generation «П» — появление первого отечественного литературного мифа о рекламном мире.

Сюжет любого произведения Пелевина всегда обильно сдобрен разнообразнейшими гротескными оборотами, усыпан замысловатыми придумками, экзотическими сценками. Здесь их также хватает, а некоторые из них даже можно принять за основное содержание фабулы. Кажется, вот он, ключ всей композиции. Но нет, не то! Взять хотя бы «испанскую коллекцию живописи». Помещенная почти в самый конец, эта сцена наталкивает на мысль, что Пелевин посвятил всю книгу одной задаче,— нарисовать современный портрет общества потребления. Тут же сама собой всплывает параллель с «Одномерным человеком» Герберта Маркузе. Бумажки с печатями— вместо картин и скульптур. Читателю остается только согласиться с персонажем Пелевина Азадовским: и правда, зачем вывешивать подлинные полотна, ведь нынешних участников светских околокультурных тусовок, все равно, интересует лишь цена шедевра в миллионах долларов да имя нынешнего его владельца. Пожалуй, «Generation П» можно было бы принять за отечественный вариант «Одномерного человека», а Пелевина— за сегодняшнего российского Герберта Маркузе. И реакции вроде как, подтверждают догадку. Читающая публика узнала себя. Оттого одни этим романом восторгаются,— узнали. Оттого же другие выражают резкое неприятие,— тоже узнали.

Герой в течение всего повествования куда-то дрейфует, создает рекламные ролики, потом начинает творить посредством мощного компьютера президентов и депутатов, а под конец оказывается творцом судеб всех людей, то есть почти Богом, получая в свои руки жезл,— мобильный телефон с одной единственной кнопкой на панели. Разрыв Пелевина с модернистской традицией еще более двусмыслен. Это особенно отчетливо видно, если сопоставить “Generation П” с другими пелевинскими текстами. Скажем, с “Чапаевым и Пустотой”.

Поэт-декадент Петр Пустота и главный герой нового романа “криэйтор” рекламных текстов и концепций Вавилен Татарский, в сущности говоря, антиподы. Пустота не знает, какая из известных ему реальностей реальна, а какая фиктивна. Но он сам выбирает для себя тот мир, в котором он — комиссар Чапаева, и следует этому выбору со всей возможной последовательностью. Татарский целиком и полностью принадлежит данной, т. е. сегодняшней, реальности, и для того, чтобы выйти за ее пределы, ему нужны стимуляторы, вроде мухоморов, дурного героина, ЛСД или, на худой конец, планшетки для общения с духами.

Пустота проходит путь философского “просвещения” и в конце концов обретает способность “выписаться из больницы”, иначе говоря — по примеру Чапаева — создавать свою реальность. Татарский тоже, казалось бы, проходит путь возвышения от ларечного “реализатора” до живого бога, главы некоего тайного ордена, Гильдии Халдеев, поставляющей России иллюзорную реальность. Но на самом деле его возвышение предопределено его именем, составленным из “Василия Аксенова” и “Владимира Ильича Ленина” и лишь случайно совпавшим с “именем города”. Именем, т. е. “брэндом”. А как шутит коллега Татарского по рекламным делам, “у каждого брэнда своя легенда”. Вавилен Татарский — такая же вещь, такой же продукт, как и то, что он рекламирует.

Петр Пустота — почти романтический образ модерниста; подлинного поэта, творца, избирающего пустоту как предельное выражение философской свободы. А Татарский — пустое место, никто, человеческий word processor, не творец, а “криэйтор”, как настойчиво подчеркивается в романе, волей случая вознесенный до небес. Со своей книжечкой, в которую в любой удобный и неудобный момент записываются рекламные идеи, он просто комичен. Особенно эта комичность очевидна, когда в момент наркотического “прозрения” он “во искупление” сочиняет для Бога “слоган”, действительно гениальный по своей пошлости: “Христос Спаситель. Солидный господь для солидных господ”. Его продвижение по мистико-карьерной лестнице, разумеется, напоминает компьютерную игру (три ступени, три загадки, башня, на которую надо взойти), но на самом деле не он восходит, а им двигают, как фишкой, — недаром каждое новое возвышение Татарского совершается после того, как его прежний босс-наставник, по неясным причинам, погибает. Выбрав в качестве зеркала (сюжета) и маски (автора) — двух главных компонентов описанного в романе “древнего халдейского ритуала” — вполне посредственного тупаря, “типический характер в типических обстоятельствах”, Пелевин демонстративно захлопнул дверь, ведущую не только к романтико-модернистской традиции изображения исключительного героя в исключительных обстоятельствах, но и к себе самому прежнему. Ведь Пелевин не то чтобы однообразен, скорее, последователен: начиная с ранних рассказов и “Омона Ра” вплоть до “Чапаева”, он умно и изобретательно вел свою тему, сразу же отличившую его от других постмодернистов. Если другие открывали за стандартизированными представлениями об истине и реальности — мнимости, фикции, симулякры, то Пелевин упорно доказывал, что из симулякров и фикций можно заново построить реальность.

Новый роман рожден горестным открытием того факта, что эта приниципиально индивидуальная стратегия свободы легко оборачивается тотальной манипуляцией “ботвой”: симулякры превращаются в реальность массово, в индустриальном порядке. Каждый рекламный клип — это на самом деле облеченный в виртуальную плоть квазиреальности симулякр счастья и свободы: “Свободу начинают символизировать то утюг, то прокладка с крылышками, то лимонад. За это нам и платят. Мы впариваем им это с экрана, а они потом впаривают это друг другу, и нам, авторам, это, как радиоактивное заражение, когда уже не важно, кто взорвал бомбу”. При таком раскладе разницы между творцом иллюзий и их потребителем не так уж и много. При “массовом воспроизводстве” творца заменяет криэйтор, а Петра Пустоту — Вавилен Татарский. Пелевин не мог не думать, когда писал этот роман, кто в период “массового воспроизводства симулякров” заменит его, Виктора Пелевина, точнее, много ли останется от Пелевина, если он захочет подольше удержаться в роли культового писателя поколения “П”? Над романом Пелевина, конечно же, витает тень Жана Бодрийяра. Именно с легкой руки этого философа концепция “симулякра и симуляции” стала знаменем постмодернизма. Именно он первым заговорил о том, что ТВ, и в первую очередь реклама, размывают границу между реальным и иллюзорным, создавая массовым потоком образы власти и вожделения (соответственно, анальный и оральный вау-факторы, как это называется у Пелевина). Эти образы могут иметь отношение к реальности, а могут быть более или менее искусной иллюзией реальности, их главная функция не в отражении, а в моделировании реального в сознании и в поведении потребителя.

Разрушая всякие связи с реальностью, симулякры, по Бодрийяру, размывают любую цель человеческой деятельности, что в свою очередь “делает неопределенным различие между правдой и ложью, добром и злом, и в конечном счете устанавливает радикальный закон эквивалентности и обмена, железный закон власти”. Естественно, по Бодрийяру, и сама власть, попадая в зависимость от гиперреальности симулякров, подменяется системой фикций. Те, кто читал роман Пелевина, помнят, что он заканчивается августовским кризисом, возникшим, по Пелевину, из-за перепроизводства симулякров: главный программист подторговывал налево “черным PR”, т. е. скрытой рекламой тех или иных товаров, вопреки заключенным контрактам на скрытую рекламу совсем других товаров. Разоблаченный, он посмертно отомстил встроенным в систему вирусом, который стер все виртуальное правительство.

Смешнее, чем у Бодрийяра. Но по идее все то же: кризис — всего лишь ограниченная инъекция реальности в систему симулякров, которая служит ее обновлению, мифологическому возрождению. В романе этот мотив выражается в финальном возвышении Татарского, становящегося живым богом вместо неприятного (и ответственного за кризис) Азадовского — ритуал умирающего и воскресающего бога налицо.

“Generation П” — первый роман Пелевина о власти per se, где власть, осуществляемая посредством симулякров, оттесняет поиск свободы. Да и, собственно, сама свобода оказывается таким же симулякром, вкачиваемым в мозг потребителя вместе с рекламой кроссовок; недаром жаргонное “лаве” саркастически расшифровывается одним из персонажей романа как сокращение от “liberal values”, иначе говоря — ценностей свободы. Оттого самому Пелевину нескрываемо скучно писать о Татарском и ему подобных. Пелевин — все-таки лирик по складу таланта, и там, где нет нервного контакта между его “я” и “я” героя из текста, исчезает живой напор и остается просто беллетристика среднего качества.

Возвращаясь к теме концепта, отметим, что Пелевин рассматривает рекламу и PR с точки зрения «внедрения и вовлечения». «Внедрение» обозначает процент людей, которые запомнили рекламу. «Вовлечение» — процент вовлеченных в потребление с помощью рекламы. Проблема, однако, состоит в том, что яркая, скандальная реклама, способная обеспечить высокое внедрение, вовсе не гарантирует высокого вовлечения. Аналогично, умно раскрывающая свойства товара кампания, способная обеспечить высокое вовлечение, не гарантирует высокого внедрения. Термин «вовлечение» не просто оказался полезным в работе. Он заставил Татарского задуматься над тем, кто, кого и куда вовлекает.

Сверхзадача любой телерекламы – создание образа счастья, впечатление, что приобретение тех или иных товаров и принесет его человеку. «Поэтому человек идет в магазин не за вещами, а за этим счастьем, а его там не продают». Рекламное счастье существует лишь в клипах. На самом деле они предлагают суррогат счастья, основанный на подмене представления о полноценном существовании, открытом всей полноте проявлений жизни, лишь потребительским вариантом. Мир симулякров-подделок теснит реальность, закрывает ее от человека, плодит теленаркоманов.

PR – это термин, а значит он относится к области науки. Однако это не только наука, но еще и искусство, прежде всего – искусство обмана. Благодаря подобным противоречиям концепт «PR» воспринимается как своеобразный парадокс, причем подобное восприятие создается и за счет того, что он представляется автором в виде оксюморона – как своеобразная «виртуальная реальность».

Парадокс пи-ара еще и в том, что, будучи ориентирована на внешнюю привлекательность, он нуждается в украшении, так как суть его в действительности некрасива.

Пелевин — мастер держать внимание читателя. Но, оторвавшись от текста и взглянув со стороны, обнаруживаешь, что пустота Пелевина так же виртуальна, как и его мир, то есть ее нет, рассеялась, как дым. Пока читаешь роман, легко увериться, что человек — это всего лишь телепередача, которая смотрит другую телепередачу, транслируемую непонятно кем для тех, кого на самом деле нет; но когда, оторвавшись от книги и выходя за дверь, ты реально получаешь кулаком в глаз или проливаешь на ногу кипяток из чайника, о пелевинских доводах как-то забываешь и жизнь сразу наполняется вполне конкретным содержанием. Такой ход мысли тоже неоднократно был обыгран автором, поэтому логически и казуистически его позиция неуязвима, да и не особенно тянет ее уязвлять.

Все это достаточно банальные рекламные технологии. Ничего удивительного в том, что роман «Generation П» посвящен именно им. Главный герой романа — перспективный рекламист, который «входит в бизнес», начиная с гротескно-реальных ступеней и заканчивая фантасмагорией «контроля над миром», превращаясь в бога — не только символически, но и фактически. Книга рассчитана с буквально математической точностью, от эпиграфа до последних строк. Она испещрена сценариями рекламных заставок; обнажая прием, автор объясняет, как именно легче всего завладеть вниманием потребителя. С одной стороны, реклама кругом, все к ней привыкли, все живут в ее мире; с другой — она надоел донельзя, поэтому все с благодарностью принимают любую форму добродушного издевательства, «стеба» над рекламой, в который с определенного момента начинает превращаться роман Пелевина. Здесь играет роль еще один метод, вполне цинично обозначенный автором на страницах романа: привлекать публику за счет отрицания осточертевшей рекламы; антиреклама действеннее рекламы, тем более, что Пелевину безразлично, что рекламировать (десятки самых расхожих товарных марок проходят вереницей через страницы книги, смешиваясь в единую пеструю картину). Ведь главный аспект, который его интересует — раскрутка собственного текста.

Вот он — «серый PR» (тут же рождается еще одно название: «Поколение PR»), прославляемый Пелевиным в его новом романе. Другими словами, самореклама (SelfPR), проводимая настолько умно и в то же время незавуалированно, что читателя немедленно «берет за живое». Самореклама, соединенная с минимальной неожиданностью фабулы, привнесением знакомых реалий, ироническим преломлением эзотерических «откровений»; умелые и джентльменские «отношения с публикой» — попросту PR.

Почему, собственно, реклама? Как знак современного мира, как воплощение семасиологических схем, с одной стороны, открывающих бесконечную перспективу трактовки, с другой — замкнутых на самих себе. В них и суждено блуждать Татарскому и читателю вместе с ним. Кстати, герой нового романа Пелевина — своего рода «человек без свойств», что тоже симптоматично: он не есть персонаж в привычном понимании, а лирическая проекция тени, возникающей при совмещении, в ходе диалога читателя и писателя; отсюда вавилонское смешанное имя, отсюда «космополитическая», национально-невнятная фамилия. Универсальный, всеобщий характер героя и его поисков выражен в старой притче о «птичьем короле» Семурге, имя которого переводится как «тридцать птиц». В финальном рекламном ролике герой тоже множится на тридцать, уходя вдаль по неведомой дороге. Однако результата и финиша у этого пути нет; Пелевин и его персонаж идут вперед по бегущей дорожке, не сдвигаясь с одной точки. И в итоге Татарский — человек вообще — выбирает трон правителя этого гротескного мира, больше не задавая вопросов. Отказавшись от роли мистического учителя, Пелевин оставляет себе право на то, чтобы остаться писателем; право на иронию. Особенно явно она выражена в немногих, но ключевых сценах «озарений» Татарского (как правило, под воздействием тех или иных наркотиков).

Единственное, что от них остается в памяти героя (а также читателя и самого автора) — ничего не значащая вне забытого контекста фраза-формула, разгадка неизвестной теоремы, воплощающая смысл бытия: «Ниточки исчезают, но шарик-то остается!» Подобно Алисе в Стране Чудес, герой Пелевина получает ключ от двери, войти в которую он не в состоянии.

Таким образом, подводя итог работы, мы можем говорить о том, что художественный концепт «PR» в романе В.О. Пелевина «Generation «П», с одной стороны, непосредственно соотнесен с культурным концептом «PR» в языковой картине мира, а с другой – включает в свое ассоциативно- семантическое поле множественные смыслы, выходящие за пределы одноименного культурного концепта и связанные исключительно с художественной картиной мира писателя.

Ссылка на основную публикацию
Adblock detector