Личность и образ Гончарова: проблема мистификаций писателя

Автор: Пинженина Е.И.

Долгое время И.А. Гончаров в среде читателей и исследователей имел прочную репутацию ординарного человека. Однако в последнее десятилетие в работах В.А. Недзвецкого, Л.М. Розенблюм, Е.А. Краснощековой и др. начали обозначаться «проблемные» стороны его личности: противоречивость, загадочность и пр. Так, одной из странностей поведения Гончарова были его мистификации, т.е. создание писателем образа собственной личности, образа «Гончарова», в различных типах текста: поведенческом – реальном и эпистолярном – в его письмах. Как правило, в фокус внимания исследователей попадает лишь один из образов, наиболее явный – использование Гончаровым «маски» Ильи Ильича Обломова. Это происходило и в жизни, и в литературе. Но вне поля зрения исследователей остаются множественные другие мистификации Гончарова, и, что существеннее, не объясняются мотивы их появления. В данной статье мы структурируем и описываем уровни мистификаций писателя, определяем причины их появления, вскрывающие важные основы личности Гончарова. Первый, простейший, уровень мистифицирования – прямые отсылки в письмах к именам собственных литературных героев (например, Адуев о племяннике Викторе Кирмалове; Агафья Матвеевна о С.А. Никитенко). Гончаров и его собеседники постоянно находились в ситуации ассоциативного взаимодействия событий реальной жизни и художественного мира писателя. В.К. Лебедев и Л.Н. Морозенко, комментируя переписку Гончарова рубежа 60-х гг., назвали это взаимопроникновением литературы и жизни. В этом случае мистификация становится сигналом к восприятию человека в соответствии с определенным литературным типом.

Второй, более сложный, уровень гончаровского мистифицирования – своеобразная литературная «игра», в которую писатель неоднократно вступал со своими собеседниками, подчас вводя их в заблуждение. Наиболее выразительной в этом отношении представляется мистификация из письма И.И. Льховскому: «…узнайте, что я занят <…> женщиной! <…> Ольгой Ильинской <…> сижу в ее комнате, иду в парк, забираюсь в уединенные аллеи, не надышусь, не нагляжусь. У меня есть соперник: он хотя и моложе меня, но неповоротливее, и я надеюсь их скоро развести. Тогда уеду с ней во Франкфурт, потом в Швейцарию или прямо в Париж, не знаю: всё будет зависеть от того, овладею я ею или нет. Если овладею, то в одно время приедем и в Петербург: Вы увидите ее и решите, стоит ли она того страстного внимания, с каким я вожусь с нею, или это так, бесцветная, бледная женщина, которая сияет лучами только для моих влюбленных глаз? Тогда, может быть, и я разочаруюсь и кину ее. Но теперь, теперь волнение мое доходит до бешенства: так и в молодости не было со мной. Я едва могу сидеть на месте, меряю комнату большими шагами, голова кипит…».

Только потом писатель признается И.И. Льховскому, что Ольга Ильинская – героиня его романа: «…я счастлив – от девяти часов до трех – чего ж больше. Женщина эта – мое же создание, писанное конечно…». Эффект своей мистификации писатель проверяет в письме к Ю.Д. Ефремовой: «Я написал Льховскому в последнем письме, что я сильно занят здесь одной женщиной, Ольгой Сергеевной Ильинской, и живу, дышу только ею: вероятно, он будет сначала секретничать, а Вы сначала спросите его о ней, скажите, что я и Вам писал, и заметьте, пожалуйста, поддался ли он мистификации, и после скажите мне».

Думается, смысл этой мистификации не только в развлечении. Отметим, что Гончаров редко бывает столь воодушевлен, как в тот момент, когда рассказывает в письме И.И. Льховскому о как будто существующей своей влюбленности в Ольгу Ильинскую. Раздражение, волнение, разочарование, тем более бешенство – чувства такой силы неожиданны для традиционно воспринимаемого равнодушным, спокойным и во всех отношениях умеренным Гончарова. В этом письме по желанию писателя появляется как будто «новый», непривычный даже для друзей Гончаров – в этом, на наш взгляд, ключевой смысл мистификации.

Литературная «игра» с появлением «нового» Гончарова продолжается и на следующем уровне мистификации – представление себя через образ одного из своих героев. Ключевой фигурой здесь, разумеется, является Обломов2. Эта параллель возникает еще в книге очерков «Фрегат “Паллада”», героем-повествователем которой становится путешественник с явно декларируемыми обломовскими чертами. С течением времени эта параллель переносится Гончаровым «в жизнь». Так, в письме к А.А.Толстой находим: «А мой обломовский путь – есть труд и тягость. Я барахтаюсь, как среди волн, обремененный многочисленным семейством, т.е. двумя чемоданами и мешком; к числу последних отношу отчасти и себя – итого четыре».

Окружающие, как можно судить по переписке и воспоминаниям, прямо восприняли предлагаемую самим автором параллель, и она с течением времени стала стереотипом (да и сохранилась вплоть до сего времени).

Подчеркнем, что именно в салоне Майковых, где писателя хорошо знали, его нарекли «мсье Де Ленем». И действительно, знакомцы Гончарова того времени часто характеризуют его как привыкшего к закрытому, одинокому существованию, малоподвижного человека. Хотя близкие писателю современники и биографы Гончарова давно сошлись во мнении, что этот образ не соответствовал реальности: ленивым Гончаров не был, напротив, это была деятельная, неспокойная, подчас крайне раздражительная натура. Тем не менее сходство Гончарова и Обломова довольно устойчиво закрепилось в сознании читателей.

В целом, Гончаров не препятствовал такому отождествлению, более того, поддерживал это представление о себе, хотя и с оговорками: «Я же с детства, как нервозный человек, не любил толпы, шума, новых лиц! Моей мечтой была… горацианская… умеренность, кусок независимого хлеба, перо и тесный кружок самых близких приятелей. Это впоследствии называли во мне обломовщиной». Так, отстраненность Гончарова от суеты света воспринималась современниками как проявление образа жизни литературного героя Обломова (знаменитое «Не подходите… вы с холода!»). С одной стороны, презентация себя через призму одного из героев давала Гончарову возможность акцентировать внимание собеседника на некоторых качествах своей личности и была продолжением литературной «игры».

Но с другой стороны, по всей видимости, именно отсутствие недоверия у окружающих к явной литературной «маске» не удовлетворяло Гончарова. Доказательством этого являются попытки писателя шаржировать собственный портрет. По замечанию В.А. Недзвецкого, «Ирония… нарочно деформированного “автопортрета”, отвечающего ходячим представлениям об авторе “Обломова”, обоюдоостра и рассчитана на то, чтобы “польстить” адресату и в то же время подчеркнуть его неумение почувствовать, увидеть подлинный облик корреспондента». Гончаров тем самым намекает на то, что его собеседники далеки от истинного понимания его личности, а желание «уложить» сложность и противоречивость человеческой натуры в один из рисованных образов, ограниченных уже потому, что они плод человеческого воображения, – оскорбительно. И писатель, признавая в себе определенные «обломовские» качества, все-таки настойчиво подчеркивает принципиальную разницу между собой и своим героем. Он пишет гр. А.А. Толстой: «Правда, Обломов: только не такой, как все другие Обломовы…».

Отметим, что в окружении писателя возникает обратная реакция: собеседники «включается» в «игру», и мистификации оказываются направленными на него самого; Гончаров от этого искренне страдает, воспринимая их как жестокую насмешку: «…частью благодаря этим письмам, а частью моим сочинениям, со мною и надо мною начали делать какие-то мистификации, шутки! Например, разные господа, и госпожи, играли со мной роли из моих романов, то Ольги, то Наденьки, то Веры, ставя меня в роль героев – Адуева, Обломова, Райского и прочих! <…> Вот – мол, ты играешь и путаешь нас в письмах: и мы с тобой будем шутить… Впрочем, эти комедии начались давно – до писем! <…> Всем этим шуткам надо мной много способствовало и вышеупомянутое, ложное истолкование: моей натуры, нрава, привычек, причин отчуждения от всего, кроме пера!».

Принципиален здесь вывод Гончарова: ложное истолкование своей личности, то есть тотальное непонимание – вот что он видел в шутках окружающих, поэтому так болезненно на них реагировал. У писателя возникает опасение в том, что за личинами вымышленных героев может потеряться лицо самого Гончарова-человека. Разграничение «настоящего» Гончарова и «образа» Гончарова становится для него принципиальным, однако не всегда возможным. Таким образом, формируется полноценная драма человеческого непонимания.

На наш взгляд, принципиальный ответ на вопрос разделения литературы и жизни в личности художника Гончаров даёт в своём итоговом по многим параметрам романе «Обрыв» словами Райского: «Но ведь иной недогадливый читатель подумает, что я сам такой, и только такой! – сказал он, перебирая свои тетради, – он не сообразит, что это не я, не Карп, не Сидор, а тип; что в организме художника совмещаются многие эпохи, многие разнородные лица…».

То же обозначается и в ряде писем: «Если б еще мою нелюдимость и затворничество от света приписали моей обломовской лени – я бы ничего не сказал: пусть! Вместо лени поставить артистическую, созерцательную натуру, способную и склонную жить только своею внутреннею жизнию – интересами творчества, деятельностью ума, особенно фантазии, и оттого чуждающуюся многолюдства, толпы: то и была бы правда, особенно если прибавить к ней вышеупомянутую нервозность, робость! Вот такая моя обломовщина! Она есть если не у всех, то у многих писателей, художников, ученых! Граф Лев Толстой, Писемский, гр. Алексей Толстой, Островский – все живут по своим углам, в тесных кружках!».

Таким образом, наблюдается двоякая стратегия поведения Гончарова: сопротивляясь отождествлению, он в то же время не препятствует сравнению себя и Обломова, поскольку параллель Гончаров–Обломов оказывается действительно оправданной. Но не по тому признаку, на который обратили внимание окружающие. Не столько в лени и созерцательности сходство автора и героя, сколько в ранимости, болезненном желании отстоять собственное Я в борьбе со стереотипом. Весь ряд мистификаций, проведенных Гончаровым в письмах и общении с корреспондентами, стал отражением драмы во взаимоотношении Гончарова и окружающих – драмы непонимания. Писатель создает мистификацию, чтобы через призму шутки и «игры» его увидели другим, настоящим, но, по всей видимости, цели так и не достигает.

Ссылка на основную публикацию
Adblock detector