ИГРА В ЖИЗНИ И ИСКУССТВЕ

Игра – одна из центральных проблем современного театра, всё более остро осознающего специфику бытия актёра на сцене – в отличие бытия человека в жизни. Ещё Плутарх отмечал, что игра может заключать в себе больше правды, чем естественная жизнь, и приводил в пример анекдотическое состязание между актёром, подражавшим хрюканью свиньи и настоящей свиньёй, которую принёс на сцену крестьянин, — все зрители признали, что выступление актёра более точно соответствует характеру изображаемого животного. Это превосходство игры неоднократно подтверждалось и заново осмыслялось, как теоретиками, так и практиками актёрского искусства. В XVII в. Дидро писал: «…Актёры производят впечатление на публику не тогда, когда они неистовствуют, но тогда, когда они хорошо играют неистовство» (подчёркнуто мною. – М.Э.). Даже когда в реалистическом театре первых десятилетий XX в. Господствовало убеждение, что актёр на сцене должен следовать правде жизненного поведения своего персонажа, то и тогда К. Станиславский подчёркивал, что существует «вредный и полезный наигрыш». Польза «наигрыша» состоит в том, что актёр искусственно усиливает, «взвинчивает» чувства своего персонажа, тем самым от правды факта приближаясь к факту обобщения. У В. Мейерхольда и Е. Вахтангова уже в полную меру выявилась специфика актёрского искусства как игры, ничуть не скрывающей своей условности, своих придуманных правил. Чрезвычайно актуален вопрос о природе и возможностях игры в современном зарубежном театроведении, ищущем соответствий акту сценического перевоплощения во внетеатральной действительности – в религиозном ритуале, общественной церемонии, детских играх, народных празднествах. В своей книге «Образ» американский публицист Д. Бурстин отметил тенденции к театрализации самой жизни в современном западном обществе: события не столько случаются, сколько разыгрываются, создавая так называемый «театр псевдо-событий»; да и сам процесс общественной коммуникации ведёт к тому, что люди выступают друг перед другом в масках: «Американские граждане живут в мире, где фантазия более реальна, чем реальность, где образу придаётся большее значение, чем подлиннику». Эта социальная атмосфера не может не воздействовать на театр, усиливая в нём игровое начало.

При этом понятие «игры» всё более расширяется, распространяется на разные сферы жизни и культуры, вызывая пристальный интерес со стороны многих гуманитарных и даже негуманитарных наук. Раньше детские игры изучались педагогикой, актёрская игра – театроведением, и этим почти исчерпывалось внимание науки к «несерьёзной» сфере человеческой деятельности. Теперь же проблема игры становится актуальной, подчас центральной в психологии, социологии, культурологи, лингвистике, литературоведении, семиотике, антропологии, теологии, математике… Такие выражения как «теория игр», «социология роли», «человек играющий», «Христос-арлекин», «карнавальное мироощущение», «метафизика маски», «самораздвоение души», «язык как игра», «теология празднества», взятые из разных научных и идеологических контекстов, приобрели характер устойчивых словосочетаний, почти фразеологизмов, за каждым из которых стоит целое направление современной мысли.

Интерес к игре как к общему принципу культуры возник почти одновременно как у нас, так и за рубежом. В конце 30-х годов XX века создаются основополагающие труды в этой области: Й. Хейзинги «Homo Ludens. Об игре как источнике культуры» и М.М. Бахтина «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса». Очевидна разница в мировоззренческой установке этих книг. Для Хейзинги всякая культура относится к сфере игры, поскольку в ней преодолевается зависимость человека от природной нужды и возникает импульс к свободе, не вмещающейся в рамки серьёзного, однозначно утилитарного поведения. Поэзия и философия, искусство и наука, юридические институты и социальные церемонии – всё это, по Хейзинге, коренится в способности человека к игре – истинная принадлежность только «народной», низовой культуры, смыкающейся с природой в противоположность социальному порядку с его строгой иерархичностью и авторитарной спесью.

В 50 – 70-е годы проблематика игры всё более привлекает внимание теоретиков и историков культуры. При этом намечается сближение бахтинской и хейзинговской концепций: критике подвергается как жёсткая упорядоченность социума, так и стихийность чисто природного существования. Игра развёртывается на границе природной и общественной сфер, не совпадая ни с одной из них. Животное, как правило, ведёт себя серьёзно, однозначно, но столь же серьёзен и «официальный человек», всецело отождествив себя с каким-либо социальным рангом. Достойный человека удел, оберегающий и ограничивающий его как от натуральной серьёзности животного, так и от официальной серьёзности чиновника, обретается только в игре. Диалектике игрового и серьёзного, затрагивающей глубинную суть театрального искусства в его связях с природой и обществом, и посвящается данная статья.

Ссылка на основную публикацию
Adblock detector