Игра и литература

На первый взгляд кажется, что только драматический вид произведений имеет отношение к игре, тогда как лирика и эпос вовсе не связаны с ней. Это верно, если признать одну только разновидность игры – миметическую, да и то понятую узко – как театральное перевоплощение. Но суть игры глубже и проявляется многообразнее.

В лирике заметны признаки игры-импровизации. Тут главное – свободное самовыражение человека, для которого весь мир дан не как нечто окружающее, как преграда, но как внутреннее содержание «Я». Лирика рождается экстатическим ощущением полноты бытия, любовью к другому человеку и к мирозданию в целом, в ней выражается восторг слияния с жизнью, поэтому наиболее ранние и чистые формы лирики – гимн, дифирамб, псалом, хвала богу и возлюбленной. Две главные разновидности игры – ритмическая (экспресивно-экстатическая) и миметическая – легко угадываются в структуре лирического произведения с его музыкальном размером и метафорической образностью. Равномерное повторение ударных или долгих слогов в стихе приобщает его к «музыке сфер», обнаруживает в нём числовые закономерности космического о органического ритмов. Генетическая связь с пением и инструментальным сопровождением позволяет охарактеризовать лирику как импровизированно-экстатическую игру в сфере слова. Однако слово существует не только как звук, но и как смысл, и в построении лирического смысла воспроизводится другой типический момент игры – перевоплощение. Суть метаморфозы, метонимии, сравнения, вообще употребление переносного значения слова сводится к тому, что одному предмету приписываются качества другого предмета. Между буквальным и фигуральным значением слова примерно такое же отношение, как между актёром и персонажем, слитыми в теле одного человека. «Деревья в зимнем серебре» (Пушкина), «Французы двинулись как тучи» (Лермонтова), «Золотою лягушкой луна распласталась на тихой воде» (Есенина) – очевидна лицедейская сущность всех этих тропов, где в «маске» серебра предстаёт снег, где французы перерядились тучами, а луне поручена роль лягушки. Пере-носному значению слова соответствует пере-воплощение обозначаемого им предмета или существа, и, в сущности, игра актёра есть просто реализованная метафора, троп не словесный, а действенный. «Фамусов Щепкина», «Гамлет Смоктуновского» — говорим мы точно так же как «золото луны» или «брызги черёмухи». В обоих случаях между двумя лицами или предметами обнаруживается слияние или взаимоперетекание: в одном лице проступают черты другого лица. Актёр, сохраняя собственную личность; в одном теле живёт несколько душ, так же как в одном слове живёт несколько значений, переходящих друг в друга.

Эпическое произведение, напротив, строится по законам размежевания и соперничества, здесь действуют правила и ограничения организованной игры. Сюжет представляет собой серию препятствий, которые необходимо преодолеть герою, чтобы достичь цели. Ведь мир – подчёркнуто чужой для него, требующий борьбы; судьба протагониста развёртывается в ходе соперничества с антагонистами.

Если лирика вдохновляет любовью и посредством тропов совокупляет все вещи, то эпос вдохновляется расколом в бытии, враждой могущественных сил, последовательно противопоставляя их посредством конфликта и выявляя характеры людей в их редкой несовместимости, взаимной обособленности, противоречивости интересов.

Почему же именно драма, единственная из всех родов литературы, связана с настоящей сценической игрой? Как известно, в драме переплетаются свойства лирики и эпоса. Драматический герой, с одной стороны, подобен лирическому, поскольку высказывается непосредственно от себя. Раскрывается как самосущее «Я» — волящее, мыслящее, действующее. Слово – в его владении, он сам говорит о себе, не претерпевая «унижения» от автора быть названным в третьем лице (за исключением ремарок). С другой стороны, он подобен эпическому персонажу, поскольку существует не один, окружён другими лицами, которые говорят о нём, обсуждают его, обращаются к нему, — они для него чужие и он для них чужой. Драматический герой находится на перекрёстке двух модусов существования: в себе и для других. Он есть не то, что он кажется. Но это противоречивое отношение между двумя ипостасями одного человека и составляет сущность игры: лицо и маска по определению отличны друг от друга. Ни лирика, ни эпос не ведают этой двойственности, являя героя лишь с внутренней или внешней стороны, как «Я» или как «Он». Между тем только эта двойственность по-настоящему реальна, её-то и испытывают люди в действительной жизни, тогда как лирика и эпос – лишь условные проекции одного аспекта человеческого бытия в сферу слова. Поэтому-то драма и нисходит на сцену, что раскрывает ситуацию реального человека – не такого, которого можно только увидеть и описать со стороны, и не такого, который весь мир без остатка переломил в себе и выразил через себя. Реально люди выступают и как субъекты, и как объекты во взаимоотношении с другими людьми, со своею судьбой, с целым миром. Но между субъективным и объективным бытием человека всегда остаётся зазор, и в этой их взаимной несводимости возникает игра.

Ссылка на основную публикацию
Adblock detector